Дальше идти было нельзя. При­шлось ночевать. Место для ночле­га выбрали под кроной густой пихты, почти не пропускавшей дождь. Сру­били сухую лиственницу для костра. Но когда сучья были уже уложены, выяснилось, что поджечь их нечем. Коробок в кармане Иосифа раскис от воды. Я сразу вспомнил о своем завернутом в бересту коробке спичек. Преодолевая дрожь от холода, стал открывать сумку, предвкушая, как сейчас весело затрещит огонь под пихтовой крышей, разольется тепло и можно будет отогреться и отдох­нуть после утомительного дня.

Наконец сумка открыта. Коробок вместе с берестой, полевым дневни­ком и всякой нужной в пути мелочью наполовину был в воде, однако еще не полностью промок. Мы по очереди лихорадочно чиркали негнувшимися пальцами спички, стараясь найти хо­тя бы миллиметр сухой поверхности терки. Одна за другой отлетали голов­ки спичек, а терка превращалась в отрепья.

Стали добывать огонь по способу людей каменного века.

Срубили сухую ель, вырубили два куска, стали тереть их друг о друга до окостенения пальцев. Дерево стало горячим, но, конечно, не загорелось.

Вместе с моросящим дождем на­чинала сыпаться снежная крупа. Ве­тер, смешиваясь с ревом реки, про­дувал ущелье. Темно, хоть глаз вы­коли. Грязное предложил:

— Давайте рубить деревья, иначе окоченеем.

Топор стал переходить из рук в руки. Ожидающие очереди продол­жали тереть куски дерева или со­оружать заслон от ветра из уже сруб­ленных деревьев. Удивительное соз­дание человек: уже всем ясно, что спички не зажгутся, и все же про­должают стирать последние лоскуты терки, надеясь на чудо. Но чуда не произошло. Надежды на него отле­тели с последней спичечной головкой.

Одно спасение — рубить деревья. Но окоченевшие пальцы не гнутся. Топор того и гляди вырвется из рук. Конечно, за время рубки согреться не успеваешь, холод пронизывает все тело. Темнота абсолютная. Даже си­луэтов сопок и деревьев не видно. Ревет Огоджа. Сыплется мелкий дождик  пополам  с  крупой.   Порывы ветра   стараются  добить  еле  живых людей.

Ожидая своей очереди «греться топором», я стою, опершись плечом о толстый ствол ели, стараясь спря­таться от ветра, но тела своего уже не чувствую...

—     Юрка, Юрка, что с тобой?
Я открываю глаза.

Ревет Огоджа, лицо сечет густо сыплющаяся крупа. Все трое толкают меня, трут грудь и руки.

Обнаружив, что я пропускаю свою очередь греться и не отзываюсь на зов, товарищи в полной тьме обнару­жили меня и после значительных уси­лий вернули жизнь окоченевшему телу.

—          Амба!— вдруг закричал Матюков.— Снимай с себя все! Разде­вайтесь все догола!

Он схватил топор и с остерве­нением стал рубить сухие щепки от лиственницы и раскладывать их под пихтовым навесом.

Сначала мне показалось, что он помешался. Раздеваться догола, ког­да сыплет крупа, а ледяной ветер и без того срывает одежду, кажется диким. Но вскоре его замысел стано­вится ясным.

Мы разделись, но холоднее ничуть не стало. Матюков уселся на наруб­ленные щепки, широко расставив но­ги, спиной к пихтовому стволу. Я сел между его ног и прижался спиной к его груди. То же делают Вершинин и Грязное. Из тяжелой от воды одеж­ды кое-как соорудили что-то вроде крыши, укладывая ее прямо на голо­вах. Проходит какое-то время, и мы начинаем ощущать свои тела; согре­лась кожа, и тепло начало проникать внутрь.

Однако полностью мы не прогре­лись. Никто из нас не понял, что с нами было в ту ночь: бред или полу­дрема. То тот, то другой время от времени приподнимал висящую одеж­ду, пытаясь уловить начало рассвета.