Нет ничего приятнее, чем после двух таких дней оказаться в хорошо натопленной бане. Мы с наслаждением хлестали друг друга березовыми вени­ками и с удовольствием чувствова­ли как пальцы рук приобретают гиб­кость.

После бани Соловьев увел Матюкова к себе в натопленную избушку, а меня привел в свой семейный дом Вершинин. Они с Грязновым пришли в поселок раньше нас.

Я сижу в бревенчатой избе, ве­село гудит железная печурка, щедро одаривая теплом. На столе передо мной миска супа с тушенкой, да еще полстакана спирта для профилактики от простуды. Свеча освещает это пиршество, в теле тепло, в голове приятный шумок.

Мы балагурим. Я смеюсь, раска­чиваясь на самодельном стуле, на спинке которого висела еще не окон­чательно просохшая гимнастерка Вершинина. Что-то в ее кармане упи­ралось мне в спину и мешало удобно сидеть.

—     Что это там у тебя?
Михаил Иванович полез в карман

и вытащил тоненькую коробочку из-под патефонных иголок. На его лице тотчас появилось выражение расте­рянности, он попытался спрятать ко­робочку в карман.

—          Дай-ка сюда,— взял я ко­робочку из рук Михаила Ивано­вича.

С трудом открыл плотно пригнан­ную крышечку. В коробке лежали десяток спичек и две терки от спи­чечного коробка. Я машинально чиркнул спичкой о терку. Она заго­релась без труда. Спички были абсо­лютно сухие...

—          Это НЗ. Я о нем забыл,— бор­
мотал Вершинин.

Закрыв коробочку, я вернул ее владельцу.

—          Благодари жену, что она здесь.
За такую сверхрассеянность знаешь что полагается?

Кое-как добравшись до своей из­бушки, я заснул рядом с Иосифом мертвецким сном.